Дмитрий Быков. И что он о себе думает?!


Я этого интервью кажется, всю жизнь ждала. Однажды написала на Снобе «Самое сексуальное, что со мной происходит, – это лекции Быкова», огребла всякого в коментах. Годы и годы читала и слушала, дышала в такт каждому его слову. И в этом правда есть эротический подтекст, потому что дышишь-дышишь, а он все воздействует на всякие зоны в мозгу, в которые никто не добирался, мнет и выкручивает, а потом всегда наступает кульминация, и наслаждение, и вообще…

Слушаешь его и раз! – сложный смысл в мгновенье раскрывается из тугого бутона в пышный цветок. Можно мысленно приколоть к груди, вдыхать аромат, всюду носить с собой.

Так и живем. Чтобы не выдохнуться в гонке за денежным призом, утешаемся стихами, собираем смыслы. Быков их будто тоже все время теряет и буквально по буквам же видно, как ему больно – когда теряет, и как радостно — когда находит. Всегда находит. Обычно в литературе.

20-го Дмитрию Быкову будет 50, но это условности. Это был повод узнать о нем самом.

Он вроде только и делает, что говорит и пишет, выражает мнения, дает оценки и прогнозы, а в лирике обнажается до «поверхности ожога» — ничего-то мы о нем не знаем. Потому что о чем бы Быков ни говорил – он всегда говорит не о себе, а о тебе. О том в тебе, к чему ты боялся подступиться, даже мысленно.

Но иногда хочется о нем, не о лирическом герое, не о поэте и прозаике, публицисте, педагоге… А о Быкове у него в голове, о Быкове в детстве, о Быкове в домашних тапках.

— Каким вы представляли себя «взрослым», когда были маленьким?

— Почему-то в очках. И я действительно с годами стал близорук, где-то минус один-полтора, но очки не ношу. Хотя школа «Золотое сечение» подарила мне отличные, даже, по общему мнению, идущие. В остальном я многое угадал, по крайней мере с профессией и дружеским кругом. В детстве у меня друзей было мало, потому что я учился в довольно специфической школе, такой мажорской, и мне там не нравилось. И тогда, как многие делают в детстве, я себе этих друзей представлял. Почти все они – некоторые даже с такими же именами – впоследствии появились. Вообще я в детстве многое знал и понимал лучше, чем сейчас. Поэтому мне казалось, что «Бенджамин Баттон» снят прямо про меня, и я полфильма проревел, хотя и понимал, сколько в нем лишнего.

Вот тоже странно, кстати. Финчер снял столько фильмов, и таких разных! «Бойцовский клуб», «Семь», оскароносный за грим и спецэффекты «Баттон», «Зодиак», «Девушка с татуировкой дракона» и даже «Социальную сеть», — а культовый режиссер все равно не он, а Тарантино. И хотя на мой взгляд, он мастер уровня Кубрика, — как-то к нему относятся без придыхания, и при перечислении главных режиссеров эпохи он не первым приходит в голову. Почему? То ли потому, что профессионален во многих областях, то ли потому, что всегда прикасается к тонким вещам, которые не всех волнуют и не всем понятны. «Клуб» как раз самый попсовый из его фильмов и нравится плохим людям, составляющим обычно три четверти аудитории.

— Каким вы представляли себя 50-летним, когда вам было 20, 30, 40 лет? Насколько вы теперь такой?

— См. выше. Правда, как большинство нормальных людей, я надеялся, что после 50 не надо будет работать журналистом. Сейчас вижу, что от этого никуда не деться, хоть это и работа молодых. Но, во-первых, молодость сейчас – понятие растяжимое и растянувшееся. Во-вторых, Кабаков меня предупреждал, что все журналисты об этом мечтают – и ни у кого не получается. А Кабаков в профессии понимает. Ну и в-третьих, это не только вопрос денег, а еще и темперамента. И если в понедельник не сдавать колонку, а в среду – обзор, а в четверг – интервью, то где взять ощущение, что ты кому-то нужен?

— Каким вы будете в 70? Будет ли волновать то же, что и сейчас?

— Полина, за ближайшие 20 лет столько всего произойдет в мире, что он изменится до неузнаваемости. Тут вопрос, проживу ли я эти 20 лет. Физиологически мне ничто не угрожает – я из семьи долгожителей и ничем никогда не болел, кроме ангин в детстве. Так что если все эти социальные катаклизмы – не столько российские, сколько всемирные, — меня не затронут, я себя вижу примерно таким же, как сейчас, только, возможно, более лысым. Я ненавижу это слово и понятие, и то, что я лысею со лба, — «Бог ума прибавляет», как говорится, в отличие от унизительной лысины на затылке, — меня утешает мало. Но, может быть, к этому времени все настолько изменится, что и лысость будет побеждена?

Если честно, мне очень хотелось бы жить в той же квартире, что и сейчас, я ее очень люблю. Но еще хотелось бы иметь маленький летний дом, вроде дачи, где можно было бы проводить время примерно с октября по апрель. Где-нибудь у моря, у океана. Больше всего мне нравится Портленд, штат Орегон, — просто вообще мое любимое место, и друзей там много, и часто дождь. Дом там стоит гораздо дешевле, чем московская трехкомнатная квартира. И вот это я надеюсь как-нибудь себе организовать, потому что зима с годами надоедает.

— Если бы вы родились в другой семье (и ваша мама была бы, например, водителем трамвая), вы все равно стали бы тем, кем стали? Стали бы поэтом?

— Нет, конечно. Стал бы водителем трамвая, скорее всего, но продвинутым, пишущим стихи, читающим их пассажирам… Потом профессия «водитель трамвая» постепенно стала бы не нужна или маргинальна, и это дало бы мне мощный поэтический импульс. Тема-то моя, родная. А параллельно я боролся бы за права водителей трамвая, против вытеснения трамваев на окраины. Может быть, писал бы в газеты по этому поводу.

— Все ли вы успеваете сделать, что задумано, запланировано (на день, на год)?

— На день – безусловно, потому что профессия моя так устроена, что тексты надо сдавать в конкретное время, и лекции читать тоже, и в школе преподавать тем более. И мне нравится иметь жесткое расписание, хотя с годами я надеюсь сократить присутственные часы. А на год я никогда ничего не планирую.

— Можете ли вы сказать, что по большому счету занимаетесь именно тем, чем хотите?

— В детстве я очень хотел снимать кино и лучше представлял, как это делать, чем сейчас. Может, эту мою мечту – как всегда бывает с мечтами – реализует сын. Его учат на актера и режиссера. А в остальном – да, я делаю примерно то, что хотел, и даже примерно так, как хотел. Больше скажу: некоторые сюжеты моих книг были придуманы в детстве, и я далеко не все осуществил из тех замыслов. Пастернак был прав: «ковш душевной глуби» находится именно там. Кстати, один фильм я все-таки сниму, знаю это точно – насколько вообще можно что-то о себе точно знать. Когда – понятия не имею.

— Что является приоритетом? Литература, преподавание, публицистика?

— Все это литература, только в разных жанрах.

— Пишете ли вы «по вдохновению» или «по несколько страниц в день»?

— Вдохновение почти всегда появляется в процессе работы, на пятой-шестой строфе или на пятом-шестом абзаце. А поскольку большая часть моих текстов – журналистика либо литературоведение, я не могу себе позволить роскошь писать по вдохновению. Вообще же я пишу обычно по главной душевной потребности – решить какую-то внутреннюю проблему. Тут тоже не до вдохновения – не пьете же вы таблетки по вдохновению? Это такой способ срочно снять внутренний конфликт, утихомирить какую-то душевную мигрень.

— Бывает ли такое, что «не пишется»? И что вы тогда делаете?

— В журналистике, см. выше, такой роскоши не бывает. А в литературе – когда я четко знаю, что хочу написать, всегда пишется. А когда не знаю – мне всегда есть чем заняться: у меня всегда в работе две-три литературоведческих книги, сдавать которые я не спешу. Именно благодаря этой работе у меня нет времени на всякие разлагающие занятия – например, сраться в социальных сетях.

— Каким самым долгим был период, когда вы не писали? Что вы тогда делали?

— Вел машину, как правило. Это бывало во время автопоездок в Крым. В остальное время надо было либо что-то писать в номер, либо готовиться к урокам. А стихи я сочиняю вообще ежедневно, только не всегда записываю всякую ерунду.

— Бывали ли периоды, когда вы «все бросали», решали стать дворником (и уходили в запой)? Если да, то какой был самым длительным?

— Не было и, надеюсь, не будет. Моя профессия – главная форма жизни, единственное, к чему я годен, и не бросал же я, например, есть? (чтобы избежать ложных красивостей типа «дышать»). У меня был такой стишок «Автопортрет на фоне» — «Милая, взгляни на это фото. Присмотрись, не злясь и не грубя: ты на нем увидишь идиота, с первых дней нашедшего себя. Сомкнутые брови, как на тризне, пухлых щек щетинистый овал… Видно, что вопрос о смысле жизни никогда его не волновал».

— Должен ли художник быть голодным? И в каких случаях деньги имеют для вас значение?

— Во всех. А как они могут не иметь значения? Есть вещи, которые я готов делать бесплатно, —как, собственно, и делаю: вся так называемая серьезная литература не приносит мне почти никаких заработков, но удовольствие окупает любую трату сил. Насчет голодных художников – это такая ерунда, что ее стыдно даже обсуждать. Художник должен иметь такую профессию, — в смысле заработок, — чтобы она его не душила, оставляла ему время и силы для художества, и чтобы ему не приходилось во время художества все время рисовать на полях цифры своих долгов или примерные расходы на еду. В этом смысле оптимальная профессия для писателя – преподавание или журналистика, как оно и ведется в Штатах. А уж для того, кто умеет рисовать или играть на музыкальных инструментах, заработок вообще не проблема, по-моему.

— Зачем художнику нужна пара (женщина, мужчина, партнер)? В чем предназначение того, кто находится рядом?

— Поля, всем нужна пара. Как сказал однажды Кушнер – применительно к писателю верно все, что верно насчет обычного человека, просто мы на виду. Тот, кто находится рядом, никому ничего не должен, и у него свое предназначение – не надо превращать жену ни в критика, ни в кухарку, ни в сиделку. Но просто рядом должен быть похожий на тебя в чем-то главном, понимающий человек. Я давеча сказал – в лекции про Мандельштама и Рудакова, — что настоящая близость ведь не тогда, когда вы читали одни и те же книжки, а когда вы больны одной и той же болезнью, лучше бы всего психической.

— Важно ли вам, чтобы вас хвалили? И чья оценка вашего текста имеет для вас значение?

— Опять-таки всем важно. Значение, увы, имеет любая оценка, даже оценка идиота: у художника всегда есть соблазн поверить худшему, как и у плотника, впрочем, если это хороший, самокритичный плотник.

— Сколько раз можно любить в жизни? И стоит ли бросаться в новую любовь, если «старая» жива?

— Кому как. Для кого-то это потребность, кто-то от этого разрушается. У меня такой потребности нет, я свое нашел. Хотя кто может за себя поручиться? Если бы Джеймс Бонд был русским, фильм назывался бы «Никогда не говори гоп».

А любить можно много раз, но необязательно срываться в новый роман. Иногда все можно прожить теоретически. Как говорит Табите Стивен Кинг, «Человек, сидящий на диете, имеет право пролистать меню».

— Что вы думаете о компромиссах с самим собой? Убивают ли они отношения? Самоуважение?

— Убивают, конечно.

— Если бы пришлось выбирать: женщина, с которой возможен вечный упоительный секс, или женщина, с которой возможно вечное упоительное, но лишь духовное родство, кого бы вы выбрали?

— Ложный выбор. Никогда у меня не было упоительного секса с женщиной, которая была мне чужда во всем остальном. Секс – вообще такое дело человеческое, а не совсем звериное. Об этом, в частности, «Интим» Патрика Шеро. Человеческое везде найдет лазейку и превратит физкультуру в акт духовной близости.

— В чем предназначение литературы? В чем смысл, если явления, высмеянные Грибоедовым, Гоголем, Салтыковым-Щедриным цветут пышным цветом, а рассказы Бунина доводят до самоубийств?

— Предназначение литературы – в том, чтобы оставаться от жизни: все остальное, как видим, бренно. Ну, еще музыка. Как правильно сказал Резо Гигинеишвили, всякое искусство прекрасно в той степени, в какой оно старается походить на музыку.

— Стоит ли читать литературу «потому что это полезно» и заставлять себя прочесть что-то, что всем уже понравилось и «точно хорошее»?

— Заставлять себя вообще лучше по минимуму. «Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на то, что не нравится», — Цунэтомо. А все, что вы делаете против воли, еще и укорачивает жизнь. Бывают дни, когда мне не хочется никуда идти. Тогда я и не иду. Выдумываю причины, подпираюсь справками, еще как-то выкручиваюсь. Но не иду. От насилия над собой заводятся худшие болезни. От внешнего насилия, кстати, тоже, но внутреннее более разрушительно.

— Зачем люди читают стихи?

— Ради наслаждения. Все остальное, кстати, делают для того же, но со стихами чаще получается.

 

— Можно ли почерпнуть жизненный опыт из литературы? И не совершить ту же ошибку, например, что и герой прочитанного тобой романа? Или в ситуации, описанной в романе, повести себя в соответствии с книжными представлениями о том, что правильно, а что нет?

— Думаю, только из литературы он и почерпывается, но одни умеют использовать эту информацию, а другие нет. Я из литературы узнаю не столько методы, сколько обстоятельства, а уж в этих обстоятельствах принимаю решение. Чужие герои и их поступки служат мне, как правило, не для выбора, а для самооправдания.

— Как соотносится истинное дарование, вклад в литературу и популярность, народная любовь, гонорары, в конце концов? Расставляет ли время все по своим местам? Ко всем ли истинным талантам придёт признание, пусть и посмертное, и все ли бездарности будут забыты? Как это обычно происходит?

— Вот об этом я много думаю, в том числе в связи с Финчером. Владимир Новиков придумал прекрасную науку глориологию – о путях добычи славы и причинах ее ухода. В некоторых случаях ясности нет до сих пор: Хлебников – бездарь, безумец или гений? Насколько талантлив Есенин? Достоевский – великий писатель или только публицист? Время не всегда и не все расставляет по местам. Или должно пройти в самом деле очень много времени. К счастью, всегда есть ниши, в которых могут укрыться не самые знаменитые авторы: всегда есть читатель, в которого попадают именно твои книги, чьи эмоции совпадают с твоими. Житинский и Слепакова – не самые известные при жизни (и после смерти) писатели, но мой мир во многом сформирован ими, и моя литература – тоже. Я вообще не очень люблю тех, кто нравится всем. Это не из-за нонконформизма, а просто я вхожу всегда в какие-то 8-14 процентов. Это касается политических, вкусовых, литературных пристрастий.

— Что из вашего останется в веках? Что будут цитировать потомки?

— В веках остается все, потому что способы хранения информации становятся все более совершенными. А что будут цитировать потомки – понятия не имею, потому что обычно они цитируют то, что созвучно с их настроениями, а настроения зависят от обстоятельств. Это никак не коррелирует с качеством литературы. Многие ли сегодня цитируют Готорна, Торо, Мелвилла? А ведь названные авторы от этого ничуть не хуже. Это в России обстоятельства и персонажи по большей части неизменны, и это скорее болезнь. А в мире все очень переменилось, Гофман мало что говорит сегодняшнему немцу, Акутагава – японцу, даже Мао актуален далеко не для всякого китайца. И честно говоря, я был бы рад, если бы в России появились новые герои, обстоятельства, эмоции, чтобы часть сатиры наконец устарела, чтобы можно было не ссылаться все время на ситуации XIX века… По-моему, это наконец произойдет, причем как раз в ближайшие 20 лет.

— Бродский говорил, что-то вроде «Если с утра не закурить, то и просыпаться незачем». Должен ли художник заботиться о своём здоровье и, например, не злоупотреблять, или его дело заботиться о том, чтобы как можно полней себя выразить (и если для этого надо, то и прибегнуть к алкоголю, наркотикам и пр.)?

— Заботиться о здоровье, как правило, бесполезно. Оно или есть, или нет. Это же касается денег: человек, которому положено быть богатым, всегда разбогатеет с нуля, а человек, которому дается ровно на выживание (и, слава Богу, не меньше), не должен претендовать на большее.

— Бывает ли у вас ощущение неудачи, полного провала? Если да, то как вы с этим справляетесь?

— Писателю легче: если есть ощущение провала, он может переписать. Мне Хабенский как-то сказал: театральному актеру легче, чем кинематографическому. Мы всегда можем послезавтра сыграть по-другому. (А писателю, добавил он мрачно, еще легче: если вы плохо написали, никто не увидит. Можно просто не публиковать). Я никогда не публиковал вещи, которые мне не нравятся. Ну, а в публичных выступлениях я, как правило, тщательно просчитываю эффект – так что здесь ощущений провала, слава Богу, не бывает. Правда, всегда есть люди, старающиеся тебе внушить: старик, это был провал. Как правило, появление таких людей – признак удачи.

— Раздражают ли вас тупые? (Кто больше всех?)

— Раздражают, конечно, но я всегда вспоминаю английский афоризм, не помню чей: если бы дураками не были они, пришлось бы нам…

— Правда, что вы можете есть одни пельмени, совсем не пьете алкогольные напитки и бытовой комфорт не имеет для вас значения?

— Бытовой комфорт имеет для меня огромное значение, но мои требования к этому комфорту довольно просты: компьютер должен быть такой, чтобы удобно работалось, клавиатура должна быть такая, к какой я привык, сидеть перед компьютером надо не в кресле, — оно расслабляет, — а на довольно жестком стуле. Вот в прежнем здании «Собеседника» у меня был идеальный кабинет, идеальные условия для работы, ну и дома сейчас примерно то же самое. Вещи должны лежать на своих местах. Кровать должна быть заправлена. На полу и на столе не должно валяться лишнего. Собственно, вообще ничего не должно валяться. Это отвлекает, появляются мысли об энтропии. Пельмени все очень разные, словосочетание «одни пельмени» некорректно. Пищевые мои пристрастия, в отличие от литературных, засекречены.

Алкоголя я пью очень мало: бывают ситуации, когда мне хочется выпить сто грамм абсента, а иногда – поллитра пива, предпочтительно красного, а еще я очень люблю Blue Moon, его готов пить практически во всякое время, но особенно в жару. После пива мне не грустно, а после прочего алкоголя ужасная тоска, так что я по нему не скучаю. Вот калмыцкий чай – это да, это зависимость, это Веллер с Успенским меня подсадили, и с тех пор я его фан.

Эксклюзивно для слушателей лектория «Прямая речь» (спасибо за возможность всенародной публикации)

Leave a comment