Экзотика и нежность


Налейте в кастрюльку стакан бульона, порежьте две луковицы, добавьте три ложки томатной пасты, ложку муки, ложку масла, половину чайной ложки виноградного уксуса, перец, петрушку, базилик. Поварить минут десять и залить бараньи шарики. Можно потушить кололаки в соусе еще минут 15. Это только читать долго, а делать очень быстро.

Теперь мы добились от баранины, чего хотели: экзотики и нежности. От жены бы так.

Петр Вайль и Александр Генис «Русская кухня в изгнании»

ОСЕНЬ

Ездила в тот город, который моя Родина. Другой нет.

Раньше он пах морем, был почти ласковым, особенно иногда. А теперь раскаленный, об него можно поцарапаться, порезаться стеклом, ранки засыплет пылью. Здесь птицы не поют, деревья не растут…

Это город без экстерьера – ему плевать, как он выглядит снаружи, вся красота внутри офисов, квартир, магазинов – обои, диваны, плитка. Ламинат. Паркет. «Идеальная стяжка», «потолок, как яичко». А у людей в этих интерьерах наоборот: слишком много сил на то, чтобы выглядеть, и не остается на то, чтобы быть. На горах мусора щиты с рекламой бутиков Max Mara.

Город без силуэта, без пейзажа, без линии. Если где-то встретится натюрморт – хочется заключить его в рамку, сфотографировать как минимум. Город ударных строек, в тени которых еле заметны дома, которые помню я.

Дом, в котором выросла и жила тыщу лет, теперь оказался кривой пятиэтажкой, на нашем балконе болтается грязная тряпка и больше не вьется виноград.

Такое страшное ощущение машины времени: пока рядом с тобой те, кого не знал молодым, ты кажешься себе вечно-зеленой. А потом приезжаешь в город-призрак, встречаешь седых друзей, и хочется погладить их по седине из своей продолжающейся молодости. А мы ведь ровесники.

У нас во дворе жила дурочка, так, ничего, веселая – могла поддержать беседу о погоде и ценах на хлеб, дружила с котами, ухаживала за цветами. На пару лет старше меня. Ее я тоже встретила – она поливала палисадник из шланга. Увидела меня, улыбнулась, и оказалось, у нее почти нет зубов. У ног трутся больные котята, косынку срывает ветром, полный сюр. Где она зубы-то растеряла?

Встреченные одноклассники стали похожи на своих родителей, у кого-то умер отец, у кого-то мать. Уже началось. Встретила свою первую любовь, и вторую, оказалось, я не научилась разлюблять людей и разговаривать с теми, кого не разлюбила, тоже не умею. Волнуюсь, плету глупости. Значит, живая и, видите, не взрослею. «А ты не подумал, когда увидел меня, не подумал так: «Ндааа, а она постарела…»? Что ему было ответить?

На кладбище, где ничего не растет, прощалась с двумя аскетичными памятниками — мои бабушка и дедушка. На фарфоровых фотографиях они неожиданно веселые, улыбаются и как бы говорят: не парься, и это пройдет. Придать могиле ухоженный вид оказалось невозможно.

По несчастью или к счастью,

Истина проста: Никогда не возвращайся

В прежние места.

Уже в поезде, сквозь сон не могла понять, откуда и куда еду, казалось, откуда-то из чужих стран — наконец-то домой, в тот город, увитый виноградом, пропахший морем, и это там, а не в Москве, на кухне мама моет черешню и персики.

И была там чашечка белая

Опять совершенно целая.

И лампа была Не разбитая,

И мама была Не сердитая…

И где теперь моя родина?

ЗИМА

Воротишься на родину, и вечером в темноте слышишь, как во дворах почему-то пахнет травой и весной, а утром в окно бьет солнце, какого в Москве в этом году вообще не было. На щеке нагревается квадратик. И обступают звуки, возвращающие приблизительно в четыре года. Вот где я давно не была, лет 38.

Тут у котов круглый год март, они завывают, они орут жуткие горловые песни, отчаянно призывая к отношениям. Им не лень, им очень хочется. У тысячи воробьев в пирамидальном тополе утренняя планерка, на которой все галдят и все не по делу. Машина газует долго и с удовольствием, водитель ее давно завел, но не уезжает, будто хочет погарцевать. Простыня полощется на ветру, буквально навевая мысль о парусах и фрегате. Все это одновременно.

Потом приходит женщина и кричит на всю округу: «Рыба! Рыба!», легко перекрывая сладострастие котов.

Я вспоминаю, что на родине никому не жаль вкладываться во взаимодействие с внешним миром, общение и продолжение рода.

Например, в моем московском дворе живут два солидных ворона. По ним сразу видно, что они живут тут на сто лет дольше любого и это их собственные два дерева, три крыши и, конечно, козырьки и портики. У них свой режим и быт налажен. Суетиться им незачем, чаще всего они сидят неподвижно. Издалека примечают, если положишь горбушку на подоконник, медленно подлетают, требовательно смотрят боком в окно и уносят корочку куда-то к себе на кухню. Их сменяют деликатные бледные синички. Тук-тук-тук. Бывает, у меня это самые серьезные внешние события за день. Дальше тишина.

В Москве с трудом заряжаешь батарею и расходуешь зарядку бережно, порционно, только на самые необходимые звонки и действия. В Дагестане вспоминаешь, что кроме работы есть много всего, что заслуживает внимания и начинаешь подозревать, что именно оно и называется жизнь.

ЛЕТО

Это ловушка какая-то. Кто-то спокойно эмигрирует в заморские страны, живет с другой стороны земли, где вокруг говорят не по-нашему – и ничего, обживается, выучивает новые маршруты, привыкает — даже думать, даже чувствовать по-новому. И его там прет, прет, прет! Ну бывает же так.

А у меня не получается. И уже понятно, что не получится никогда. Потому что в мой геном встроен навигатор с единственно-верной геопозицией.

С детства Большая медведица висела над школой, выходишь из подъезда – налево.

Или вот голоса, треск, хор цикад летом обступал, стоял стеной, сопровождал в дороге и был настолько привычен, что не замечался.

Или вот муравьи – они, оказывается, всегда были перед глазами, за ними наблюдали часами, сидя на корточках, подкидывали им травинки, заставляли огибать препятствия, пытались вычислить, кто у них главный, а кто рабочий?

И вот я уехала, и теперь живу в окружении птиц с высокими голосами и деревьев, которые шумят на другом языке. Звезды вроде те же, но не слева, а все время за спиной. И все хорошо, а кое-что намного, намного лучше, чем в родной стороне. Но!

Когда мозг, сканируя окружающую действительность, не обнаруживает в ней сюрчания цикад и лая собаки, не видит фоном силуэта горы, не встречает ни большой медведицы над школой, ни вечного движения муравьев вдоль дорожек – он начинает понимать это так, что местность незнакомая и, возможно, враждебная: «Опасность! Опасность!»

Вот так я, оказывается, устроена.

Если без муравьев и горы, на дне головы включается тревога, и я чувствую себя неуютно, хотя и не осознаю этого. Или осознаю, но не сразу. Но нигде не могу быть счастлива. Потому что нигде не дома. Как несправедливо в наш век тотального туризма, перемещений и всеобщей мобильности!

Ближе к сорока, не перестав мечтать о путешествиях, я поняла, что мне (дальше с истерической интонацией и битьем тарелок, обращаясь ко вселенной) мне елы-палы нужно, чтобы перед окном было дерево и чтоб собаки, обычные уличные собаки лаяли, если где-то на их взгляд непорядок.

А если не так – вроде полный ажур, травка зенелеет, солнышко блестит, а я все равно – везде, как на работе. Потому что там, где раньше был лай собаки и шум тополя — теперь зеро, дырка, пустота, которая не восполняется. И чувствую – чего-то не хватает, но не помню, что было на этом месте. Может, спелый помидор и молодая баранина, а может, жужжание комара и мерцающая звездочка в углу пейзажа. А может, вообще что-то самое важное.

Однажды, сугубо по делу, в состоянии делового напряжения я приехала в свой город, легла спать в ночи, утром сонно вышла на кухню, села у окна и уперлась глазами в обычную картину – гора, как киль перевёрнутого корабля, ветреный день, люди куда-то идут, деревья качаются, кошка сидит в огороде и тоже смотрит на прохожих.

Я просто увидела это, и в мою неподготовленную душу снизошел покой.

Я остановилась на бегу, сбилась с рабочего ритма, и служебный повод поездки стал неважен, неважен… Оказалось, что сто лет мне не было так хорошо, как на этой кухне. Оказалось, для счастья всё имеет значение: угол наклона горы по отношению к горизонту, угол наклона пирамидальных тополей, загибающихся от ветра и знакомый стук дождя по плексигласу.

Отпустило напряжение по периметру лба, во дворе встретила одноклассника, который даже не знал, что я давно уехала, и спокойно сказал: «Привет, Полин. С рынка иду…».

Я сидела на скамейке во дворе, долго смотрела, как кошка играет с воображаемым бантиком – выгибается, пружинисто прыгает вверх, сама себя пугает и бежит — просто так — от внутренней резвости, а в паре метров за ней мрачно и с остановками следует косматый боевой кот.

Не хотелось вставать, я ощущала, что наконец оказалась внутри своей матрицы. До меня дошло, что я человек места. Я к нему привязываюсь навсегда, как кошка.

А вернуться-то невозможно, немыслимо.

А потом был вечер, кромешная темень махачкалинских дворов и арбузная мякоть махачкалинских внутренностей. Гости, друзья, знакомые, незнакомые, блюда с мясом и тестом, подливка, бульон, коньяк, люди, слова, теплый воздух и живительный шорох последних, женских, «пуховых» тополей. Они честно — шумят по-другому, по-свойски, принимая тебя целиком.

А потом была ночь, и в воздухе пушинки от камышей, и писк стрижей, и на дороге длинноногая птичка коленками назад, и слышно как рыба объедает прутик в пруду. И небо очень темное, близкое, и казалось, я вижу пунктир, соединяющий звезды в созвездия.

Над садом стояла луна — огромная, желторозовая, жирная, с оплавленным краем, будто потёкшим от соприкосновения с горячим, маслянистым небом. Или морем, из-за которого поднимается. Казалось, луна шкворчит и потрескивает, как яичница, как спелый плод. Звезды горели, метеориты падали, напоминая про вечное — даже после смерти — движение. И все было так близко, включая эту непонятную вечность, что с ней вроде можно было договориться.

По контуру чёрных крон за нами бежали три звезды, и одна из них была совсем розовая.

И это было счастье, самое настоящие, физическое – то ли забытое, то ли потерянное.

Amata nobis quantum amabitur nulla

Leave a comment