Григорий Соколов


Сначала мы ехали на поезде до Болоньи и видели охотника с двумя крапчатыми длинноухими собаками, и стаю фазанов — как на картине маслом (далеко от охотника), и облетевшие виноградники, и все ещё ярко-зеленые поля, поля, поля, и сельские дома с черепичными крышами, и все ещё в желтых листьях деревья…

Мы ехали на концерт великого пианиста Григория Соколова. Два года я смаковала предвкушение и не верилось, что вкушение уже близко.

Потом мы ещё бегали по запутанному болоньевскому вокзалу и оттуда ехали на электричке в Модену. Тут публика не такая рафинированная, как в центре Вероны. Похожа на ту, что ездит, например, в Дубну с Савеловского — рабочий народ, офисный люд, студенты, кто-то прятался от контролеров в тамбуре… Ехали стоя, вагоны битком, час пик.

В Модене оказались уже в сумерках и там было всё совсем по-другому, чем в любом виденном мной городе, и надо было осваивать эту новизну, в оранжевом свете фонарей идти по малолюдным улицам — как во сне, искать собор (огромный, старинный, уютный, как жилой дом — отдельная история), гладить там мраморных львов по их изгрызенным временем носам… На площади перед собором пахло, как на маминой кухне, когда она печёт печенье, а ты сидишь носом в духовку. Конечно, бил колокол.
А в остальном тишина и детские голоса. На ступеньках кафе сидела красивая мулатка в фартуке и ее лицо светилось отраженным светом телефона)

А потом мы вошли в театр Лучиано Паваротти и то, что осталось снаружи перестало иметь значение, будто совсем закончилось.
Зал — в коралловых мягких оттенках, множество отдельных лож, а в полукруглом туалете полукругло выгнутые деревянные двери (как это возможно?). Зрители — солидные, хорошо одетые, в жемчуге и молодежь в чистых рубашках. У высокого мужчины в мягком пиджаке — натурально бланш под глазом, другой сморкался в огромный белый платок, несколько людей в инвалидных колясках, маленькая лысая женщина в маленькой шапочке, как после химиотерапии, парочки за ручки и женщины типа вамп — вызывающе поодиночке.

Перед самым концертом я ещё успела подумать, что вот же — на этой сцене пел Паваротти и что шнурки сильно затянула, надо расшнуровать. Но погас свет и какие там кроссовки, дышать забываешь!

Есть хороший пример того, что такое классика, что такое гениальное произведение: как Константин Райкин лёжа дома с поломанной ногой, читал Кафку. Читает-читает и понимает, что это все будто точно про него двадцатилетнего. Причём такие вещи Кафка про него пишет, в которых он и сам себе не хочет признаваться. Читает дальше. Снова все как про него. От ужаса кидает книгу в дальний угол комнаты, но раны уже расчесаны и он ползёт в этот угол со своей сломанной ногой. Дальше тоже все страшно совпадает и про 30-летнего — на уровне никому, казалось, неизвестных мелочей и подробностей.

Так вот, когда слушаешь великую музыку — она как будто лично про тебя, а гениальный исполнитель будто все про тебя знает. И то знает, что тебе самому про себя узнать никак не удавалось.
Он там один на сцене и ты один перед ним в зале. Слушаешь и с ужасом понимаешь, что эти звуки максимально точно выражают, что там с тобой в жизни случилось и становится чётко понятно, что в ней главное.
И он играет и будто рассказывает, как когда-то ты не просто ходил по улицам и ел овсянку на завтрак, а переживал все это:
— сначала было вроде бурно, весело и быстро, потом стало тревожно, вот именно так, как он играет, до деталей.
— А однажды было именно так нежно, как сейчас звучит этот рояль, хотя ты никому не рассказывала;
— потом было больно и это длилось, потом все куда-то будто бежали, потом вроде успокоилось и воцарилась гармония.
— Потом все оборвалось.
А он все играет и тебе одной говорит: ну ничего-ничего, пройдёт, и вот, есть музыка, она вывезет…

По-новому ощущаешь, что такое «нежно». В его звуке это более определенно и чувственно. Он нажимает на клавиши и накатывает совершенно новая нежность. Вселенская. Начинаешь плакать в коралловом зале и всех любить. И только бы он не останавливался!
И публика отчаянно аплодировала, билась за бисы. И он выходил и играл короткое, и звуки были каждый раз другие — то как птичьи трели, то как «Шаги на снегу» мягкие и глухие.

Испытываешь эмоции, которые невозможно выразить словами «офигееееть» или «вот жеж гадство». И вообще словами.
Благодаря такой музыке накатывают редкие чувства, которым не место в «обычной» жизни. И это хорошо, наверное — нельзя каждый день так глубоко погружаться — задохнёшься и потонешь в себе. Но знать, что эти чувства есть — такие огромные, мощные, красивые — знать хорошо бы. И как их вызвать — тоже. Это делает тебя сильнее. Особенно сильнее тех, у кого их нет, зато аппетит хороший.

Да, и потом выходишь на улицу и конечно же видишь, что мир остался прежним и, как известно, «останется прежним» до конца времён. Но с такой музыкой (хотя бы иногда-иногда) и такой нежностью (всегда) — ничего, пойдёт, жить можно!

У входа стоял мужчина в традиционной накидке итальянской знати — из толстого сукна. И в берете. У него было аристократичное белое лицо. Уверена, что в его столовой висит несколько портретов вековой и пару-тройку-вековой давности на которых точно такие лица.
И он улыбался — то, что я поняла сегодня, он знал давно. И ночной ветер нес листья по мраморному тротуару.

Уж простите за пафос.
29.11.2018 г.

Leave a comment