Качество смерти


На пятом году жизни в Новокосине я выяснила, что прямо рядом довольно большое кладбище и крематорий. Вот и табличку обновили на повороте. Написали КРЕМАТОРИЙ жизнеутверждающе — на оранжевом фоне. Знак получился яркий, так и притягивает взгляд.

Тут же стала натыкаться на черные автобусики ритуальных услуг, напряглась, а потом подумала, что по-взрослому (а мы стремимся) будет с этой фобией договориться. По крайней мере, начать разговаривать. И от размышлений о качестве своей жизни иногда переходить к размышлениям о качестве своей смерти. Волнует оно меня с того времени, как я увидела на махачкалинском русском кладбище добротный надгробный камень с надписью «Умер проездом», в 1900 каком-то году. И это все, что можно было сказать о человеке. И если у него была жена и дети, то они не приходили на его могилу.

А в современности пугали безымянные могилы с номерами на табличках. В них лежат неопознанные люди из казенных домов, всегда вдоль дороги, в беспонтовых местах.

Где и когда это случится лично с тобой? Кто будет рядом? Перестать бы шарахаться от этих мыслей.

В конце концов, даже удобно, когда крематорий рядом. Даже стильно.

***

Увидела статью в Медузе о том, что родственников не имеют права не пускать к больному, вспомнила, как год назад у Клары Филипповны умер сын. Забрали на скорой без диагноза под праздник всенародного единства 4 ноября. Потом в реанимацию просто не пускали. 93-летнюю мать не пускали к 67-летнему сыну. Три дня не пускали, а потом сказали, что он умер и предложили забрать тело. Она его не узнала, сильно изменился. И еще не узнала, от чего он умер. Вооот.

Стала звонить Кларе, она печально сказала, что скоро «год смерти Сережи», но была рада просто поболтать о том, о сем – о моих детях, моем квартирном вопросе и личном фронте. С Кларой Филипповной можно очень насыщенно поговорить на тему «все мужики сво…» и получить мощную энергетическую и аргументированную поддержку наивысшей пробы. Это когда ты рассказываешь и в ответ слышишь уверенный посыл: «Все дураки, одна ты молодец». Именно из такого вещества состоит питательная безусловная любовь. Клара Филипповна почему-то никогда не сомневалась, что я молодец, а мы 10 лет знакомы. И все эти годы в каждом разговоре я получала прививку оптимизма, понимание и полное одобрение. А как живительно услышать от старшего товарища совет: «Наплюй!» Очень бодрит.

И в этот раз мы всем перетерли косточки, но настроение у Клары было не очень.

В конце она сказала:

Как хорошо поговорить с живым человеком! А то я теперь только с мертвыми разговариваю.

Я так испугалась и молчу. А Клара засмеялась:

В смысле, я 26-го года рождения! И все мои родственники, одноклассники, однокурсники, друзья – все умерли. Теперь вот и Сережа…

У Клары есть детские портреты сына Сережи — маслом, есть зарисовки с детской площадки еще со времен ее собственных прогулок в парке Динамо — с коляской и Серёжей в ней.

И вот он уже умер.

И я попыталась представить, как это — вот так жить, когда все твои знакомые – старшие, ровесники, младшие – все умерли.

Ходишь среди незнакомых, как на Марсе или в эмиграции.

полина санаева, санаева тексты, рассказ полины санаевой

***

Умерли несколько ровесников.

***

Я была беременная, не знала об этом, но сутками спала с отключенным телефоном. В этот момент умерла бабушка. Когда до меня дозвонились, к похоронам все было уже готово. Я бежала по лестнице в бабушкином подъезде, на стенах которого еще остались гравировки с меняющимися сведениями о моей личной жизни от 7-го, 8-го и 9-го класса и вдруг увидела крышку гроба. Она стояла на одном из пролетов и была такая… такая обыкновенная. Сделанная наспех, может, сегодня утром, обтянутая тканью, вся в скобках от степлера. Грубая неструганная деревяшка торчала изнутри.

Только тогда я заплакала. Никак у меня с этим гробом в подъезде не вязалась целая эпоха бабушкиной жизни, революций, войн, тяжелого труда, детей, внуков, ее историй, ее словечек. И вот этим все заканчивается? Вязалось только горе от ее внезапной смерти, которую я проспала. А когда вошла в квартиру с задраенными зеркалами, первое, что увидела – три большие хризантемы, я их сама принесла бабушке, когда проведывала последний раз. Мы еще с ней поговорили об обнадеживающих симптомах.

И надо было не забыть молоток и гвозди, меня за ними вернули из автобуса, уже выезжавшего на кладбище. Обыкновенный молоток и обыкновенные гвозди.

И как быть к ним готовой – для себя?

***

Еще такое про жизнь и смерть не могу забыть. Приехала кое-кого проведать в женской онкологии. И вот часы посещения, например, с 17.00, а я приехала в 16.50. Гардеробщица меня авторитетным тоном придержала – она тут была исполнительная власть. Попросила надеть бахилы и подождать, когда начнутся часы посещения, многозначительно показала на циферблат и продолжила разговор с мужчиной в байковой клетчатой рубашке. Рубашка его, конечно, была в катышках, на коленке была кепка, а дужки очков прикреплялись к ушам грязненькими бельевыми резиночками.

Дрожащей рукой мужчина придерживал две большие сумки, из одной торчал большой термос и пучок свежей мяты. По разговору я поняла, что он сидит тут примерно час – ждет, когда начнутся часы посещения. Он несколько раз звонил жене, которая тоже ждала его в холле через два лестничных пролета и наверное хотела чаю из клетчатого термоса.

А приехал он из Подмосковья, и у него самого рак легких, и одно легкое уже отняли. Теперь вот и жена в онкологии. И так он это рассказывал буднично, не драматизируя. Потом перешел к ценам на продукты, дурному качеству картошки в Пятерочке, расписанию электричек.

И вы только подумайте: жена больная наверху, он с сумками продуктов сидит внизу и ждет, когда его пустят. Нервничает и рассказывает гардеробщице про свою жизнь. А она ему говорит, что он «зря так рано приехал». У него с женой дни общения вполне точно сочтены, а он сидит и послушно ждет, когда пик-пик-пик наступит 17.00 и можно будет пойти и обнять ее.

Бесчеловечность даже по отношению к тем, кто не ропщет и согласен умирать так тихо.

***

На скорой в приемный покой привезли старушку. Она спокойно села на краешек кресла, сняла шапку, взбодрила прическу – строгое каре, прямая челка, даже помотала головой – для создания объема.

Врачи скорой диктовали для внесения «в компьютер»:

— Сопровождающих двое. Племянница и соседка.

— А посещать ее кто будет? Кого записывать? Спросите!

Старушку спросили, она взвесила шансы и сказала:

— Пишите соседку.

Дети – хорошо, но мало ли что. Надо хоть с одними соседями познакомиться.

***

А в конце коридора в больнице перед дверью с большим навесным замком сидит специальный охранник, который всем говорит, что тут «выхода нет». У него такая работа. И еще объяснять, как попасть на улицу – три раза налево, мимо лифтов, коридорами-коридорами — немножечко подъем и немножечко спуск — и через подвал наружу к свету.

А там, где выход прямо через дверь – нет выхода.

Ну почему всегда так?

***

Говорят, зрелость – это когда начинаешь осознавать свою смертность с тошнотворной поначалу определенностью. Когда начинаешь чувствовать ее шкурой. И ясно представляешь, что «… будет жизнь с ее насущным хлебом, с забывчивостью дня. И будет все — как будто бы под небом и не было меня!».

Оглядываешься однажды и понимаешь, что да-да так и будет.

И пытаешь отпустить это знание, но оно не отпускается, и ты начинаешь с ним жить. Задумываться о загробном мире и даже не знаешь, надеяться на него или лучше верить, что там ничего — темнота и безмолвие. Мы дети и внуки атеистов, у нас нет определенности в этих вопросах.

А как же «Смерть Ивана Ильича», а как же рассказы переживших клиническую? «И он понял, что смерть закончилась». А как же Быков в разговоре с Константином Райкиным сказал: «Мы же с вами знаем, что смерти нет». И Райкин закивал и рассмеялся. И они правда знают.

Если так, реанимация и гвозди — когда они для тебя самой, это не так и страшно.