Медленные дни


Осень

Не пойдем сегодня на пляж. Наконец-то можно достать свитер. Термос и шарф. Перчатки не достаю – они теряются. Наконец-то кончилось тепло и солнце. Кожа не накаляется, можно снять очки, открыть глаза, проморгаться, не щуриться, не искать тени. Увидеть, кто стоит напротив и что-то рассказывает. Возможно, полезное.

Меньше пыли, больше ясности. Ясность ясеневая и зоркость яворовая, сказал Мандельштам в стихотворении, которое никто не может расшифровать, даже Быков. Стихотворение в жанре – «наваждение». Но иногда прям смотришь и понимаешь, о чем он… Что ясность – ясеневая. Нет, никаких мне больше югОв, чебуреков, чириканья, игр на воздухе. Мне надо остыть, я слишком нагрелась.

Ждала, когда листья уже перестанут бить золотом в глаза, в инстаграмы. И вот они сдались и упали. Лежат теперь уютные, коричневые — кучкуются, устилают. Деревья могут от них отдохнуть.

Хочется побыть голым деревом, тоже все сбросить и постоять в сторонке, в состоянии «зимняя замкнутость». Как хорошо, что оно наступило и окутывает. И все замедляется, впадает в анабиоз. Никаких мне больше дайвингов, коктейлей на пляже, неудобных шезлонгов. Пусть идут дожди – они любой ситуации придают неопределенность и законченность одновременно. Пусть нависают свинцовые небеса – придавливают, как бабушкино ватное одеяло. И низкие облака пусть плывут – отгораживают от суеты, в них — как в перину, в кокон, в объятия, в пледы. В компостную яму. В берлогу. Зарыться и замереть. Не включать свет, подумать о вечном, вздремнуть, проснуться совсем под вечер. И смотреть странные сериалы. И братьев Коэнов. Когда-то же надо начать.

Осенние влажные дни убывают, тихо, как вода в стакане, медленно испаряются, впитываются в стены, оставляют мокрые пятна, как мыльные пузыри. И с самого утра начинаются сумерки, а значит, ничего обязательного. И так на ближайшие полгода. Пока не рассветет.

Осень, когда она серого цвета, это как свобода, как жизнь за тем, когда подведена черта; как чистый лист, на котором все можно нарисовать по-своему. Но это потом, потом, завтра, все завтра или весной…

Эми

Вечером 3 сентября начался дождик, и я пошла на док фильм про Эми Уайнхаус… В семь вечера люди в метро уже спали. Летом не спали. А тут опять – едут с работы, уставшие, впавшие в осень. Иногда кажется, что это одни и те же люди ездят по кругу с серыми осенними лицами. Кто-то загорелый, веселый и в зеленовых шортах, а кто-то в свитере и спит.

Когда я вышла из кинотеатра, дождь и не думал заканчиваться, и стало ясно, что люди в свитерах были правы. Фильм проделал во мне сквозное отверстие, и в него немножко задувало. Он был про Эми и про то, как ей не удалось справиться со своим папой. Который ее сначала бросил, а потом, когда она стала звездой вернулся в ее жизнь, и не соглашался отменять концерты, чтобы подлечить дочь от зависимостей. Ему было важно, что ей платят по миллиону за выступление. И она была как в тюрьме – в этой своей мировой славе и наркозависимости.

Я так расстроилась, что позвонила Гасу и сказала, что он может бросить школу прямо сейчас. Ничего страшного. Лишь бы не быть как в тюрьме, где бы то ни было. Лишь бы жить. Подумаешь, школа. Будем танцевать на улицах, писать в анкетах – незаконченное среднее. Пойдем работать в Макдональдс, там и кормят, и гибкий график, и достойная зарплата. Регулярные премии. Я вижу такие объявления, и мне кажется: зачем еще что-то искать? Вот же теплое местечко.

Когда я подъехала к дому, лил уже не дождь, а ливень. И водитель сказал: «Хотите, я провожу вас с зонтиком до двери?» Конечно, я захотела. И сразу представила, как иду, как английская королева, а он несет надо мной зонтик. На самом деле мы с ним просто очень быстро побежали.

Дома все спали, было темно, а на ковре посреди комнаты белели асины резиновые сапоги. Новые белые кроксы. Она приготовила на утро. Она уже смирилась, что осень пришла, и спокойно уснула. Но я еще надеялась потянуть, посидела, пощипала винограду. А когда уже засыпала, услышала, как подлетел комар, вяло пожжужжал и не укусил, сдался. Последний летний комар. Скоро начнутся осенние мухи.

Во вторник начался сентябрь.

Дождь лил всю ночь.

Все птицы улетели прочь.

Лишь я так одинок и храбр,

что даже не смотрел им вслед.

Пустынный небосвод разрушен,

дождь стягивает просвет.

Мне юг не нужен.

Бродский, конечно. Всегда Бродский.

 

 

21 октября

Ну что сказать 21 октября, когда до Нового года далеко, а летние впечатления почти стерлись… Впереди холода, темень и реагенты, которые скрипят чуть ли не на зубах.

Приготовилась было встречать золотую осень, а клен перед балконом облетел за вчерашнюю морозную ночь, первую в этом году (хорошо, что успели занести картошку), и когда просыпаешься — перед глазами не багрец, а грустные пятиэтажки. Теперь вся красота — под ногами, но за ней охотятся злые подметальщики, механические и живые. Не во что упереться глазом, и нет числа, которое как маяк светит во мраке накатывающей зимы. (Например, 18 января — день рождения, или «26 ноября приезжает кто-то», или выходит пятая часть «Хоббита», или новый сезон «Шерлока»).

Я в тоннеле личного существования, я в него так стремилась. «Коридоры кончаются стенкой, а тоннели выводят на свет». Владимир Высоцкий. Это и время года, и, видимо, возраст сказывается – стала скучать по бабушкам и их безусловной любви. Смотрю на окна, выбираю занавески, которые могли бы понравиться моей бабушке – чтоб льняные в клеточку, тяжелые, старой закалки. Представляю, как вхожу в этот подъезд, сажусь под абажур. И как из окна видно голую ветку на фоне фиолетового сумеречного неба. И как руки еще холодные с улицы, а бабушка уже что-то греет на плите и открывает какую-нибудь банку с соленьем-вареньем, и подсовывает маленькие тапочки, и всплескивает руками: «40-ой? у тебя? ну тогда надень дедушкины…»

Я была единственной внучкой у всех четверых бабушек-дедушек, никого из них нет в живых, но сравнительно недавно я стала ощущать их любовь и одобрение. А может, просто стала больше в них нуждаться – и все придумала. Ну и пусть.

А еще я все больше понимаю папу, на которого сердилась с подросткового возраста — и раз больше не сержусь, значит, этот возраст наконец-то закончился. Теперь, когда отпустило, вижу, как завишу от фамильных черт, и успокоилась: раз папа не сделал чего-то, значит, не мог. Однажды, например, он не пришел на свой день рождения. Гости сидели за накрытым столом, ждали, потом съели приготовленное мамой, потом разошлись. А он не пришел. Теперь и я могу не дойти до стола. Борюсь с собой, но не всегда побеждаю. И все чаще, когда веду себя странно и приходится оправдываться, и никто не понимает, в голове мелькает: «Папа бы понял!» Но папа далеко. Иногда он звонит. Обычно по пятницам. А недавно позвонил в среду.

Я говорю:

— А че в пятницу не позвонил?

— В пятницу еще не соскучился.

Мы с ним интроверты. Осенью мы обостряемся. И пазлы листьев под ногами имеют значение. Сложатся или нет. И с холода хочется куда-то, где ни о чем не спросят, а если спросят только: из какой черешни будешь компот? Из белой или из черной? Но последнее время нет даже подходящей занавески, чтоб представить.

Когда-то папа делал домашнее вино и вишневку. Густую, вкусную, как начинка швейцарской шоколадной конфеты и как любимый торт «Пьяная вишня в шоколаде» (по Лемкулю), который всегда пекся в августе на мой день рождения. А про вишневку папа говорил «женский напиток» и не позволял ее пить мужчинам. Это был первый алкоголь, который я попробовала в жизни. Училась смаковать и становилась румяной — снаружи и внутри. В вишневый сезон он ходил к вечеру на рынок, закупался ягодами и что-то там долго колдовал. Потом я уехала. И он сосредоточился на кислом мужском вине.

Приезжая, я спрашивала: «Вишневка осталась?» Папа куда-то шел, приносил бутылку с осадком на дне. Что означало, бутылка стоит с прошлого года. А может, с позапрошлого. И хранится только для меня. Потом кончилась и последняя бутылка. Я долго везде пробовала какие-то ликеры – всегда оказывалось не то.

«Я предпочитаю быть один, но рядом с кем-то…» — сказал Довлатов. «Лучше будь один, чем вместе с кем попало» — советует Омар Хайям. Все очень запутано.

И воооооот, например, в таком настроении заходишь в бар с целью, например, согреться. Смотришь карту и понимаешь – водку не хочу, коньяк не хочу, текилу сколько ж можно… Не хочу кислого, не хочу соленого. — А настойку не хотите? — Горькую? — Почему горькую? Вишневая есть… Радуешься, говоришь: принесите. Пьешь и о, да! – начинает подступать уверенность, что, пожалуй, эта зима не будет такой уж суровой. Что пожалуй, ты с ней как-нибудь справишься. Что впереди кайфы и ништяки, и пятницы. И праздники, и дни рождения козерогов.

— Па, а че ты вишневку не делаешь больше?

— А что, надо? Ну, теперь на следующее лето.

Кстати, да.

И лето.

Зима

Впереди был целый субботний вечер, и по дороге в гости я немного поговорила с таксистом о жизни. Таксисты не подвержены паническим настроениям, не говорят, что надо «валить из рашки» и стоят на близкой мне позиции «разберемся, если что». Мой вообще сказал, что не в курсе про политику, он по ночам работает, а по ночам все колбасятся и едут домой веселые.

В гостях мы ели рыбное, мясное и сладкое после семи, и даже после одиннадцати, пили балентайнз, от которого резко мудреешь, и тоже говорили, и смотрели сериал «Бесстыдники», и говорили — вот же как прям про нашу жизнь, и — о, у них даже такой же унитаз, в Америке! И говорили, что «либо жить, либо писать о жизни», и вспоминали наших бывших и говорили, что правильно, что мы с ними расстались, и говорили про наших нынешних, и выходило, что хорошо, что они у нас есть, и быстро поговорили о кризисе сорокалетия, что его нет, когда нет ожиданий, и обсуждали ситуации с детьми и говорили, что иногда можно так, а иногда эдак, и признавали, что по бывшим иногда страшно скучаешь, а нынешние не без недостатков, и, напившись, договорились даже до «посмотри, как мы живём!» и это ужас, чем на самом деле оказалась жизнь, что само по себе и не ново, но есть кто-то, у кого все намного хуже, и разъехались.

По дороге назад я снова поговорила с таксистом, который сказал, что только вышел на работу после празднования нового года (29 января), «как завелись с пацанами…» и что до этой ночи он работал в принципе только на КАМАЗах, и эти легковушки – это фуфел какой-то.

А в воскресенье ночью я стояла у окна, потому что шел снег и («фонари в окне, обрывок фразы, сказанной во сне, сводя на нет, подобно многоточью не приносили утешенья мне» — они никогда не приносят) и мне хотелось ещё говорить о жизни, а жить ее ещё не хотелось. А впереди был понедельник, здоровое питание и стихотворение «Смерть поэта», про которое я обещала учительнице, что Гас его выучит.

Из подъезда напротив вышли мужчина и девочка в разноцветных похожих шапочках. Я подумала, что это папа забирает дочку от бабушки после выходных, и что девочка соскучилась, и что шапки – это им бабушка связала. Девочка чего-то говорила и немножко подпрыгивала на каждом шагу, а мужчина кивал. Они подошли к машине, отец сел за руль, а девочка нарисовала на сугробе лобового стекла сердечко. Раз-раз, и готово.

А потом оказалось, что машина не заводится. Он пробовал, пробовал, вылез и наверное сказал, что придется пойти пешком. И я поняла, что девочка обрадовалась. Потому что когда едешь на машине, ничего не успеваешь по-человечески рассказать, а когда сначала идешь пешком, а потом едешь на метро – это целое путешествие. И можно «нормально повидаться». Она не запрыгала, не захлопала в ладошки, как делают девочки, которым, например, машины дарят. Она просто взяла его под руку, и они ушли.

Мне бы что-нибудь такое… подумала я.

Сердечко на лобовом стекле скоро засыпало, и снова захотелось поговорить о жизни, а зажить ее не захотелось.

 

 

…все еще зима

Мн…все еще зима

Мне не хватает чего-то обыкновенного. Разное прекрасное есть, а простое опять исчезло. И взять неоткуда.

Хочу сидеть на кухне, смотреть, как облако медленно ползет из-за дома напротив, думать, будет ли дождь, курить и ждать кого-то… Когда-то я мечтала, что буду жить на Патриарших, спать до обеда, потом выходить на балкон в пэрсиковом пэньюаре, свешиваться вниз и свистеть прохожим, типа: слышь, который час, не подскажете? И вообще не расстраиваться, что уже опять два пополудни. Из этого ничего не вышло, но иногда я делаю вид, что времени навалом, что его просто девать некуда! Его можно растягивать, смаковать, переливать из стакана в стакан. Можно жить жизнь и наблюдать за жизнью.

Выглядываешь с балкона, а там происходит что-то незначительное, обыкновенное — толстого мальчика везут на санках или с крыши сбрасывают снег, или бабка голубей кормит – антисанитарию разводит. И чтоб все почти застыло, как на картине. Брейгеля или Кустодиева. Чтоб чуть помедленнее, кони.

Вот по утрам прилетают галки, я их слышу, они галдят, а не каркают, они умеют подчеркнуть тишину. В кино, когда герой один стоит на могиле матери или друга (не успел на похороны, был на спецзадании) – это всегда озвучивают галками и подсвечивают снегом. Галки уместны на старых кладбищах и еще в той части парка, где нет каруселек, чертового колеса и розовой ваты, а прозрачный лес один чернеет. Слушаешь галок и понимаешь, что живешь в вечности. А не в четверг утром. Я рада, что они прилетают.

Или такая обыкновенная вещь, как лай собаки… В Москве он в дефиците. И ночью все нормальные собаки спят в своих постельках, предварительно пожевав специальную косточку, предотвращающую появление зубного камня. Поэтому, когда я слышу отважный дворняжий лай, я вспоминаю, что так и должна звучать ночь – гоголевская, чеховская, человеческая. Там луна, тут собака, дальше — дерево. И очень благодарна тому старому Полкану, который думает, что должен охранять двор пятиэтажки, и это его работа. И не сачкует.

Или такая банальная машинка, как трактор. Смешно, когда снег, а он гоняется как щенок за каждой снежинкой. Рычит и мечется туда-сюда. Сегодня вообще с ума сошел, наконец понял, что ему не выиграть эту битву, что снегопад… И как заорет – как солдат, попавший в окружение. Кароче, у трактора была истерика.

А еще недавно случилось чудо. Выхожу я в час ночи из метро, предвкушаю, как буду топать пёхом сквозь бурю и мглу, а тут, как во сне, из-за угла показывается МОЙ автобус, горит огнями, останавливается в ночной тишине, открывает двери. И я сажусь и еду один на один с седым водителем, похожим на Коррадо Катани. Даже неудобно было бросать его там одного, в ночи и пороше. Я вздохнула и вышла на своей остановке. А он даже не посигналил…

Ася сказала: «Че тут такова? У него по расписанию в час ночи – последний рейс». Да, конечно! Ничего в мире не происходит так, как надо, как написано, как должно быть. И только автобусы ходят по расписанию…Буду верить в него.

Весна

Количество оксюморонов в жизни нарастает.

Перьевая подушка после чистки пахнет живыми курами. Кофе, который я купила, не вовремя вспомнив присказку, что «дороже не значит лучше» — пахнет так, что вспоминается сеновал, покос, Левин и советская столовая — одновременно. Дешевле тоже не значит лучше. Особенно кофе.

Горячий шоколад в пафосной кофейне пахнет перцем, это тоже неправильно, но прекрасно. В том числе на вкус и визуально. В меню написано, что этот перец — розовый. Ред хот чили пейперс в моем шоколаде. Уже достала телефон, чтоб сфотографировать, но напротив сидел парень в куртке от такого бренда и смотрел на меня так требовательно, что пришлось сделать вид будто я пишу смску.

А однажды от мужчины, который внешне напоминал медведя, пахло, как от грудного младенца, у кроватки которого сидишь и агукаешь, не потому что любишь детей, а чтобы понюхать. И это такой запах, который парфюмер Зюскинда включил в свой окончательный парфюм и от которого все так с ума сошли, что с ними случился свальный грех… Но парень-медведь был давно.

Жизнь прошла, и теперь я сплю, будто в курятнике и пью кофе, смолотый из ржи, а в кофейне с перцем случайно оказалась. Тот, в куртке, это сразу понял.

 

 

15 марта

Удивительно, сколько, оказывается, все еще происходит в реальном мире. Просто сегодня утром я была в лесу, ну почти лесу — большом парке.

Ночью ударял мороз, и все заиндевело. Вы знаете такое слово – «заиндевело»? На дорожках образовались «кружки и стрелы», гербаривые узоры, как раньше на окнах – до того, как они стали пластиковыми. Скамейки покрывал иней, от ручья поднимался пар (от ручья поднимался сюр), склон над озером был ритмично разлинован косыми тенями сосен, и, оказывается, есть люди, которые стоят на берегу прекрасного пейзажа и делают зарядку – вдох-выдох, вдох-выдох. И приседают и пыхтят. Вот же для чего нужна жизнь – чтобы морозным утром оглядываться вокруг и ощущать: какая красота! И делать зарядку.

А некоторые, знаете, умудряются орать на собак. Я вот не люблю, когда орут на детей и дергают их за руки, а тут женщина орала на собаку очень зло: «Куда ты прёшься! Сколько раз я тебе сказала!» И в таком духе. Среди красоты и инея. Наверное, дети у нее выросли и ушли. Не встретилось ни одной мамочки с коляской, и мне это понравилось. Хочу заново знакомиться с миром за пределами материнства и детства.

А еще был один лыжник и один старый лабрадор с одышкой. Хозяйка ушла далеко, и он все никак не мог ее догнать — не хотел идти по колючему снегу, выбирал сухие дорожки. Я долго видела хозяйкину спину, а потом она остановилась, повернулась и сказала: «А сегодня мороз, да?» Лабрадору сказала. Он как бы ответил «да» и снова обогнул снежный нарост на асфальте.

А кругом тишина.

Из птиц видела много синиц. Немножко воробьев. Слышала удода – тра-та-та, сухое и гулкое. Тра-та-та. И еще слышала одну загадочную птицу, мне она всегда важна. Воробьи-то понятно, они есть, удод – здорово, но когда оказывается, что рядом живет и поет птица, которую никто не знает – это вдохновляет. Это делает парк таинственным лесом. Еще была девушка в лосинах с розами, которая ничего вокруг не видела – ни сосен, ни пруда, ни мерцанья скамеек, ни узоров на асфальте. Она бегала. Не ради удовольствия – таких сразу видно, а наверное, ради какой-то цели. Например, тренировала волю или переживала из-за толстых ляжек. Молодая еще.

Я так заморочилась с виртуальным миром, смотрю столько красивых картинок, мыслю постами и иллюстрациями…

А недавно вглядывалась в лицо смайлика, чтобы понять, искренняя ли у него улыбка? И не сердится ли на самом деле человек, который ее прислал?

С ума сойти, да? А сегодня было немного реальной красоты. Она есть. Но на нее нужно время.

Лето

Почему-то я не хочу открывать для себя неизведанные земли. Все они открыты, истоптаны, усеяны бутылками кока-колы. Самое интересное и неизведанное – я сама, и к себе я бы и хотела уехать. Прям надолго. Уехать я хотела бы на поезде, в купе без соседей и телевизора. А из окна чтоб – горы, луга. А на станциях, чтоб бабки с яблоками. И сойти чтоб не на центральном вокзале, а где-то случайно, где стоянка полминуты и туман стелется по доскам полустанка, и я одна на перроне.

Наверняка – очень неплохо, когда отель многозвездочный и можно повесить снаружи табличку «Перерыв на себя», но я бы хотела приехать в деревянный дом с хозяйкой, а рядом чтоб лес с лосями, а в лесу земляника. А у хозяйки, чтоб курица, которая несет по одному яйцу в день, резиновые сапоги и соседка у которой можно покупать молоко и творог. И никто не говорит по-русски — не засоряет эфир. Чтоб дожди и бумажные книги.

Или поехать к морю, где на берегу песок и сосны, обязательно с красными стволами. Чтобы море холодное, и не брать с собой купальник и сланцы, чтоб сидеть и слушать волны, скрип времени внутри сосны и собственный внутренний голос.

Если б я могла услышать, распознать и подать этот голос, на него бы откликнулся кто-то похожий, и все бы понял по голосу и полюбил мы меня навек и я его тоже. Я была бы в плаще, а он в свитере, и можно было бы возвращаться. «Обратно перебраться через дамбу»…

Депрессия – это когда понимаешь, что никуда не уедешь, что не услышишь звона внутри себя, что внутренний голос не конвертируется в монеты. Тогда пора паксил запивать текилой, вырезать гланды, а лучше сердце, и так победить хадру. Но земляники и любви не будет. Разве только дожди, и книги в телефоне.

 

Leave a comment

Ваш e-mail не будет опубликован.