Снежок и Клара


Когда снежок сыплется, и жить веселей. Сидишь на табуретке на 17 этаже, качаешь ногой, а за окном белое на белом – снежинки шебуршатся на фоне неба, образуют пары и секстеты, летят вверх и наискосок, и вообще в разные стороны. И вроде уже не просто сидишь-тупишь, а находишься в центре бурного движения, и все вокруг завихряется. Даже можно ничего не делать, только в окошко смотреть, даже не шевелиться — жизнь итак будет продолжаться, клубиться рядом! И начинаешь ею страшно интересоваться.

Или наоборот, сидишь целый день в телефоне (без кавычек), что-то там прямо очень важное делаешь, а потом поглядишь в окно, увидишь, как большие мохнатые снежинки летят вверх. И наискосок. И вообще в разные стороны. И так прифигеваешь, останавливаешься, думаешь «надо каждый день выходить в лес под окном», замечаешь, в конце концов, небо, в нем четыре звездочки и луну. И внешний мир уже кажется гостеприимным.

Правда, потом две звездочки разлетаются в разные стороны, потому что это были самолеты) Но и две натуральные звездочки в светлом московском небе – неплохой результат.

Сегодня отвлеклась на снежинки, уперлась взглядом в новогодний открыточный пейзаж под окном и постояннодействующее настроение «что-то я еще должна была сделать» сменилось на забытое «новыйгоджескоро». Плюнула на текучку, убрала ноут и позвонила Кларе Филипповне.

Звоню я ей редко. Сначала забегавшись не звоню, потом не звоню, потому что неудобно, потом уже боюсь, что и звонить поздно… Ей 92 года, она живет между домом на Динамо и мастерской на Белорусской. Если летом не едет в Дагестан. Так было всегда — и те десять лет, что мы знакомы, и еще лет 60 до этого.

Я бы в общем хотела, чтобы так все и продолжалось. Чтобы жить и знать, что днем Клара Филипповна работает в своей мастерской с видом на Белорусский вокзал, а вечером пьет чай с лимоном в своем доме художников на Масловке.

Звоню на сотовый, жду 10 гудков, потом звоню в мастерскую на городской. Трубку берет сосед Клары Филлиповны и отвечает, что сегодня она «еще не приходила». И затем говорит:

— Давайте я запишу ваш номер, передам Кларе, а она вам перезвонит. Сейчас я схожу за карандашом.

А что, люди все еще так делают?

Был слышен звук поезда у них за окном, и как художник кладет трубку на стол, долго идет по мастерской к столу, потом обратно, шуршит карандашом по бумажке…

И как бы время замедлилось, как в этом фильме с Дикаприо. Мой внутренний метроном удлинял перерывы между тик и так, и я это слышала. Поначалу сбивалась с ритма, но скоро стала попадать. Тик. Так. Представила все эти дремучие алоэ на подоконнике, подрамники и холсты, один — на мольберте, разбитую сахарницу и в большом окне тоже снежинки… Тик. Так.

Дальше вроде ничего особенного не случилось – но Клара перезвонила. И у нее все прекрасно. «Готовлюсь, говорит, к выставке. На «Беговой» мне дали два зала. 18 января – открытие. А еще была выставка в музее Востока, но я до тебя не дозвонилась – опять потеряла твой номер!».

Договорились увидеться.

Ощущение, что метроном продолжает замедляться, но будто прибавляет силы, как медленно ускоряющийся паровоз. Тик. Так. В моем мире все идет своим чередом – снежинки летят, и кто-то записал мой телефон простым карандашом, у Клары новая выставка, и в ее мире тоже все идет своим чередом… Тик. Так.

Потому что, наверное, когда замедляешься, жизнь вокруг тебя замедляется тоже. Чтоб потом пойти в нужном направлении.

***

— Ася, я звонила Кларе Филипповне! У нее все хорошооо! – кричала я, качаясь на табуретке.

— А ты говоришь, тебе УЖЕ 44…

Leave a comment